Главная / Лента новостей
Опубликовать: ЖЖ   Facebook

Нам не больно?..

опубликовал | 20 мая 2013

Юрий Богомолов | - просмотров (75) - комментариев (2) -

Нам не больно?..
Первое, что вспомнилось с вестью о его кончине, его последний фильм – «Я тоже хочу», где кинорежиссер и член Европейской Киноакадемии Алексей Балабанов умирает у подножия  разрушенной Колокольни счастья посреди ядерной Зимы.
Память бывает крайне близорукой. Вот и на этот раз она упустила из вида самую личностную его ленту -- «Мне не больно». Это картина о том, как истончается и угасает жизнь близкого человека. О его предсмертных мгновениях реального счастья.
Картина датирована 2006-м годом.
***
На самом деле ему было больно. Хотя снимал он  картины почти беззаботно,  как бы безучастно, будто не о своей боли. Он один из немногих мастеров кино, если не единственный, кто прочувствовал боль перелома общественного сознания, кто беспощадно описал его травму. И не только ту, что случилась с  обрушением советского режима. Он диагностировал родовую травму.
Его фильмы от «Брата» и до «Кочегара» – своего рода медицинская карта нашего общественного организма, где зафиксированы все инфаркты, инсульты, частичная потеря памяти, стрессы, мании величия и преследования...  
Собственно, Балабанов  делал в нашей стране ту же работу, что проделал Анджей Вайда – в своей.  В своих воспоминаниях польский режиссер привел строку из "Макбета": "Если бы мог ты, доктор, исследовать мочу моей страны..." А затем определил свое и коллег предназначение стать "исследователями урины своей страны". "И на результаты наших анализов, - добавляет он,- в мире смотрели приблизительно с тем же интересом, что на анализы мочи Брежнева, добытые ЦРУ".
Результаты анализов Балабанова впечатляющи. Особенно тот, что предложен нам в фильме «Груз 200». Он настолько оказался шокирующим, что к автору были предъявлены претензии медицинского характера: "больной герой", "больной режиссер", сам фильм - «сплошная патология». А те, кто думают о картине иначе - "больные люди".
– А вдруг все гораздо хуже: страна больная?
***
Главная черта сегодняшней общественной жизни: о чем бы мы не спорили, мы спорим о нашем прошлом. Вернее: с прошлым. Мы выясняем с ним отношения посредством взаимных претензий и оскорблений.
Видимо, что-то серьезное мешает  восстановить порвавшуюся связь времен. Как бы нам этого не хотелось.
«Брат-2» - это последняя попытка реванша советского лирического героя.
«Война» Балабанова для собрата Данилы - это уже и есть Мир. В смысле Вселенная, в которой он упрямо надеется выжить и освоиться, полагаясь только на себя. Ему уже не до «порвавшейся связи времен»; ему бы связь с подобными себе человеками не потерять.
«Груз 200» - отходная по советскому прекраснодушию. Лирический герой Балабанова мутировался в монстра, в нелюдя. Платоник - в сексуального маньяка. Нежная душа - в жестокого садиста. При нем - обожаемая, но спившаяся мама. При нем на цепи - вожделенная девушка его мечты. В телевизоре - умирающий Черненко. За окнами звучит оптимистическая попса из репертуара некогда популярного Юрия Лозы
Не успели стихнуть возмущенные возгласы по поводу «Груза 200» Алексея Балабанова, как автор вбросил в прокат следующий шокирующий артефакт под названием «Морфий».
«Возгласов» и негодований на этот раз было не меньше.
Готов повторить я не могу назвать ни одного имени иного российского кинорежиссера, который был бы так чуток к тому, что происходит в подкорке нашего общества на протяжении последних двух десятков лет. И который бы так последовательно отслеживал все стадии его тяжелого хронического недуга.
А общество – это живой организм, которому больно, когда внутри что-то нарушено, изношено, изъязвлено… Когда снаружи все вроде бы и ничего, а болезнь уже берет свое.
«Морфий» про болезнь распада и разложения личности, что добралась до доктора. В этом суть ужаса, а не в тех или иных физиологических подробностях.
***
Сквозь кристаллик давно оставшегося позади времени видно, почему нам не удаются рывки и прорывы в светлое будущее, к звездам… И понятно почему раз за разом, хоть в 17-м, хоть в 56-м, хоть в 91-м после всех упований и надежд, проваливаемся в бездну разочарований и тяжелой безнадеги.
В "Грузе 200" ясно проступил метафорический смысл названия. Гробом с живым трупом, по мнению Балабанова, оказалась позднесоветская действительность. И до сих пор не выветрился тот запах.
«Кочегар» интерпретирует реальность еще страшнее. Сначала на общем плане мелькают высокие дымящие трубы. По ходу сюжета -- они все ближе. И по мере того, как кочегарка отставного майора все вернее ассоциируется с кремационной печью, надземное пространство осознается грандиозным символом глобального крематория.
В этом случае логичен исход. Логичен сюжет последней работы Алексея Балабанова – «Я тоже хочу», рассказывающей о том, как праведники и грешники устремляются к единственному месту на Земле – к колокольне Счастья, что находится посреди термоядерной зимы.
...Он надеялся до последнего дня приступить к съемкам новой картины. «Колокольня Счастья» его забрала.
Нам остался  диагноз, который он сделал. За нами – выбор.

комментарии (2)

Виктор Матизен 20 мая 2013, 20:03

Дорогой Юрий Александрович, я по себе знаю, что эпитафии вынужденно пишутся в спешке, но все же странно читать, что "лирический герой Балабанова мутировался в монстра, в нелюдя. Платоник - в сексуального маньяка. Нежная душа - в жестокого садиста". Дело не в том, что в литературном русском языке нет возвратного глагола от "мутировать", а в неточности самой мысли. Вы же не хотите сказать, что Данила Багров мутировал, то есть превратился в выродка из "Груза 200"? Думаю, что нет. Но вы употребляете слово "мутировать", пришедшее из генетики, где оно имеет совершенно определенное значение, в неясном метафорическом смысле, и тем самым сбиваете не только читателя, но и себя. В фильмах Балабанова много главных героев, но среди них нет ни одного лирического в том исконном смысле, в котором это понятие используется в литературной критике, где этот герой - альтер эго автора. У Балабанова и протагонистов-то нет, а есть персонажи первого и второго плана, которых можно расположить по стемени близости автору. Самые близкие, как я думаю - сухоруковский персонаж из "Счастливых дней" и бодровский Данила, но и они все же дистанцированы от автора, который сам дистанцирован от человека по имени Алексей Балабанов. Можно сказать, что менялась страна, менялся (и еще как) Балабанов - менялись сюжеты и герои Балабанова. Есть ли между ними что-то общее, и важнее ли оно их очевидных отличий - интересный, но открытый вопрос.
Я пишу о смысле понятий потому, что те метафорические рассуждения, которыми вы пользуетесь, крайне зыбки. "Гробом с живым трупом, по мнению Балабанова, оказалась позднесоветская действительность". Я не имею ничего против сравнения позднесоветской действительности с живым трупом, чей запах чувствуется до сих пор - хотя, на мой нюх, раннесоветский и среднесоветский запахи ничуть не приятнее. Но где вы увидели в "Грузе 200" живой труп? Труп солдата-афганца самый что ни на есть мертвый. Вы приписали Балабанову собственную мысль. С тем же основанием можно сказать, что советская власть, по мнению Балабанова, обращалась с Россией как маньяк из того же "Груза 200" со своей жертвой, дочерью секретаря райкома. Или что из последней сцены этого фильма следует, будто Балабанов считает, что мерзости новурусского капитализма пошли от приезжих грузин (кажется, именно в этом его упрекнул Андрей Плахов). Вы пытаетесь придать определенное значение тому, что такого значения не имеет, и возвести в символ то, что символом не является, а является непроизвольной и неосмысленной деталью, каких у Балабанова (в отличие от Вайды, с которым вы его сравниваете) полным-полно. Потому что Вайда не насилует реальность подобно Балабанову в "Грузе 200", а осмысляет ее и не допускает в кадр двусмысленные и противоречивые детали. Польский режиссер в самом деле анатизирует реальность и ставит ей диагноз, а наш ее отражает, преломляет или моделирует (это не совсем точные слова вместо одного точного) в кинематографически эффектном, но зачастую сущностно искаженном виде. Хотя Данила Багров - значительный и знаковый персонаж, только вот возможный лишь в кино. Сравнение Вайды с Балабановым хромает и потому, что Балабанов не говорил о миссии кинематографа того, что сказал процитированный вами Вайда. И едва ли так думал. Он скорее присоединился бы к словам, кажется, Герцена: "Мы - не врачи, мы - боль". И к словам Гейне о том, что мир расколот, и трещина проходит по сердцу поэта. Леша не был ни лечащим врачом, ни врачом-диагностом, он был, скорее, болью больной, по вашим же словам, российской действительности. Или, лучше, был болен этой действительностью, что для художника глубоко естественно. Сравните его фотографии 1997 и 2002 года - тут ни врача, ни психолога не надо звать, чтобы догадаться - у человека что-то неладно в душе. Но раскололось именно сердце.

Юрий Богомолов 25 мая 2013, 09:52

Витя, за указание на ошибку по русскому спасибо. Буду лучше его учить. В остальном не готов согласиться. Спор "за Балабанова" длинный. Скажу только, что трансформация лирика-идеалиста в нечто противоположное -- дело житейское. И Балабанов был не первым, кто ей посвятил художественное исследование. В какого монстра обратился юноша Адуев из Обыкновенной истории. У Достоевского религиозный идеалист Алеша Карамазов  должен был обратиться в террориста. В Бесах именно чистый светлый юноша Эркель не отказался замарать себя кровью своего товарища. Вспомните чеховского Ионыча. И т.д. Если говорить о метафорическом смысле Груза, то вот каким он мне представляется: советский режим был гробом, а идеалист-маньяк -- живым трупом. Все вместе -- Груз 200. Страна -- груз 200.
А что касается самого Балабанова, то он был именно доктором-диагностиком, что повторил судьбу своего героя доктора Полякова в  Морфии: самоотверженно исследовал корни общественной болезни, жертвой которой он сам и оказался. Если Вы об этом, то о чем спор?


необходимо зарегистрироваться на сайте и подтвердить email